Ольга Чигиринская (morreth) wrote,
Ольга Чигиринская
morreth

Categories:

Конфуцианство нетиповое нерезиновое-8

То есть, настолько нетиповое, что даже и не конфуцианство ни в каком смысле этого слова, хотя генезис всех нижеперечисленных явлений ялений, несомненно, конфуцианский.

Начнем с самого близкого сердцу литературоеда - с кокугаку, то есть, "учении о стране". Если японец говорит "страна", не уточняя, какая, он по умолчанию подразумевает - Япония. "Кокугаку" таким образом, есть "учение о Японии".

Хотя это интеллектуальное движение было (точнее стало) резко оппозиционным конфуцианству и буддизму, предпосылкой к его возникновению была именно конфуцианская установка на историцизм, на исследование прошлого с целью извлечения из него практических уроков.

Во времена "сражающихся княжеств" у японцев было такие веселое настоящее, что им было как-то не до прошлого. Литературные памятники древности были почти забыты, их читали и толковали только в избранных семействах, старояпонский язык почти никто не понимал. Литературоведение заключалось, по сути дела, в извлечении из произведений литературы моральных уроков, причем сугубо в рамках конфуцианской ортодоксии. Средневековые моногатари в эти рамки не очень впихивались. Вот, например, в "Повести о Гэндзи" есть хоть намек на "поощрение добра, наказание зла"? Сам Гэндзи - он как, за красных или за белых? За добро или за зло? С т. з. конфуцианской и буддийской ортодоксии беготня Гэндзи по бабам есть несомненное "козло", которое никак не было наказано в романе, так что гореть Мурасаки Сикибу в аду за такую аморалку. А с другой стороны, трудноуловимое очарование этой книги не давало многим покоя, и они пытались найти в книге какой-то ортодоксальный мессидж, но получалось это у них через медный таз.

Как было принято толковать древние тексты - приведу простой пример, взятый у Мещерякова. Пример, правда, старенький, но характерный:
"В хронике "Нихон Сёки" приводится стихотворение, которое, по мнению составителей, имеет предсказательную силу:

Не знаю лица,
Не знаю и дома того,
Кто повел меня в рощу
И спал там со мной

Ситуация, которую описывает это стихотворение, вроде бы предельно ясна: она имеет непосредственное отношение к любовному (эротическому) происшествию. Эта песня - некоторое послесловие к распространенным в древней Японии играм Утагаки, когда запреты обычного времени переставали действовать.
Какое же истолкование предлагает сама хроника? Оно - чисто политическое и замешано на интригах придворной жизни (не вдаюсь здесь в ее хитросплетения): Песня указывает на Ирука-но Оми, который был неожиданно убит во дворце руками Саэки-но Мурадо и Ваакинукаи-но Мурадзи Амита".

Уверяю вас. толкования времен начала "Токугавского просвещения" были такими же.

Первым, кто взломал лед, был Кэйтю. Позаимствовав методы у сторонников "старинного учения", о которых говорилось в прошлый раз, он применил их к некоторым произведениям древнеяпонской литературы, в частности, к "Манъёсю", "Кокинсю" и "Гэндзи-моногатари". Он отбросил все традиции толкования и брал в расчет только факты. Он составил вокабуляр "Манъёсю" (гигантская работа), опираясь при этом только на сами древние тексты, а не на их позднейшие толкования. В поисках значений слов, которые он не мог расшифровать через систему парадигм, он обращался к другим древним памятникам - "Кодзики", "Сёку Нихонги", "Кайфусо" (собрание китайских стихов-си, написанных японскими авторами), "Фудоки" (описания земель) и др.

Кэйтю открыл для себя массу нового. В частности, он обнаружил, что фонетический строй древнеяпонского языка был иным, нежели в его время. Что когда-то существовали слоги "уи" и "уэ", что кроме слога "ми" был слог "мы" и т. д.

Работу Кэйтю затрудняло то, что "Манъёсю" записана очень завздыпопистым методом, называемым "манъёгана". В этой системе записи и корни слов, и грамматические показатели записаны иероглифами, но корни - по смыслу, а показатели - по созвучию. Причем нередко слоги по созвучию подбирались так, чтобы немножечко подходить и по смыслу тоже: например, слово "фуруу", "махать" (рукавом) записано было знаками "ткань" и "течение". Словом, это была та еще шарада.

Када Адзумамаро, продолживший его дело, составил частотную таблицу того, какие знаки использовались для записи каких слогов.

Камо Мабути, еще один мощный филолог из той же плеяды (его исследования не устарели и по сей день) указал на важность изучения "Кодзики" по сравненидю с "Нмхон Сёки" - в "Кодзики больше текста, написанного на древнеяпонском языке. Камо знал, что сам не осилит этот труд - и поставил задачу исследования "Кодзики" перед своим молодым учеником Мотоори Норинага.

Мотоори работал над книгой 35 лет и написал к ней, не то чтобы очень толстой, 48 (сорок восемь!) свитков "Кодзики дэн" (комментарии к Запискам о делах древности). Эта книга стала Библией японских националистов 19-20 века, но до этого еще далеко - а пока что множество людей, слушавших лекции Мотоори, в сердце своем восклицали: япона мама дорогая! Да у нас история ничуть не хуже, чем у китайцев - а то и получше!

Но если бы Мотоори Норинага был только историком и филологом - он не забил бы такую мощную делянку в истории японской философии. Мотоори не просто открывал японцам их собственную историю и литературу - он развил на этой основе целую философию, альтернативную конфуцианской. Впрочем, не он один этим занимался - его учителя и сотоварищи тоже. Но он как бы внес самый значительный вклад.

Часть этого вклада известна каждому, кто хоть что-то читал по японской литературе. Это эстетико/этическая категория "моно-но аварэ". Обычно на русский ее переводат как "печальное очарование вещей" или просто "очарование вещей, но это не совсем верно. "Аварэ" - это междометие типа "ах!". "Моно-но аварэ" - это, во-первых, способность воспринимать вещи так, что по поводу каждой хочется сказать "ах!", а во-вторых - присущее вещам свойство возбуждать желание сказать "ах!".

У вещей, как и у людей, есть сердце, - считал Мотоори. То есть, сокровенная суть, что-то вроде китайской "син"-природы. Но, в отличие от китайской "син", японское "кокоро" вещей и людей постигается не разумом, а сердцем; не рационально, а эмоционально. Если у человека правильно настроенное, чистое, искреннее сердцке (магокоро), то он воспринимает чувствами "сердце" других людей и вещей и эторождает в нем эмоции (разные), желание сказать "Ах!" (Аварэ!). Вот в этом и состоит моно-но аварэ.

Надо сказать, что ученые этой школы не одобряли китайского способа постижения мира. Они считали "китайское сердце" (карагокоро) бесчувственным, сухим, холодным. Конфуцианство, по их мнению, способствовало развитию в людях лицемерия, черствости, жестокости. Китайцам, писали они, нужны строгие правила, потому что это грубый и мятежный народ (доказательством чему - частые смены династий). Нам, японцам, это не нужно, поскольку мы народ от природы добрый, эмоциональный, чуткий.

«Желание поесть вкусно, иметь шелковые платья, хорошее жилье, драгоценности, быть уважаемыми, жить долго — это естественные человеческие стремления, — говорит Норинага. — Однако принято считать, что все это дурно... и многие делают вид, будто они ничего не желают. Но это давно надоевшая ложь. Когда «мудрецы» созерцают луну и цветы, их лица преображаются от очарования, но, когда они, встречая красавицу, проходят мимо, будто бы не замечая ее, разве это искренно!.. Восхищаться красотой природы и не замечать прелести женщины — так не бывает с человеческой душой. Это глубокая фальшь!»

Надо сказать, что это они выдумали не от балды, а пришли к таким выводам, исследуя старинные тексты - в частности, поэзию "Манъёсю". Авторы эпохи Нара, особенно Отомо Табито, "японский Хайям", нередко выражали порицание книжной учености, предпочитая ей искренность и эмоциональность:

Тех, кто корчит мудрецов
И молчание хранит,
С тем, кто пьет вино
И всплакнет порой спьяна,
Не сравню я никогда!

Эта эмоциональность, которую японцы считают существенной чертой своего национального характера (да! именно так!), по мнению Мотоори, находила свое наивысшее выражение в любви. "Сущнось вещей", по его мнению, вообще женственна. Мотоори привоит как пример искреннего сердца мать, рыдающую над умершим ребенком в то время как отец сдерживает слезы. Женщины и дети, по его мнению, обладали "магокоро" больше, чем мужчины.

Тут, правда, у Мотоори был некий несовпадец с коллегой Камо-но Мабути, который как раз считал исьнно-японскую душу и искреннее сердце (он, кстати, из искренности, "макото" тоже сделал эстетическую категорию) мужественными.

"Магокоро" и "моно-но аварэ" должно лежать в отношениях между людьми (отчасти похоже на то, что конфуцианцы называют "гуманностью, образующей единое тело с другими людьми и с тьмой вещей", да?). Ведь когда ты искренним сердцем сообщаешься с искренним сердцем другого человека, когда ты чувствуешь его "аварэ" - ты не можешь даже пожелать ему зла, не то, что сделать. Японцы этого вообще не умели, пока не пришли злые китайцы и всех не спортили.

Но откуда тогда в мире зло? - вот вопрос. Ведь и в век богов, согласно новой-старой Библии кокугакуся, "Кодзики" было зло, боги и богини колбасили друг друга почем зря порой, пакости всякие строили...

По мнению кокугакуся, зло в мире происходит от того, что богам что-то вступает в жопу и они начинают злиться, и это перекидывается на людей. И все. Это как ПМС - надо просто переждать и оно пройдет. Если человек, обладающий магокоро, и поддается злу - это не страшно: зато он его не скрывает, так что от него можно вовремя уйти и вернуться, когда его перестанут колбасить обезумевшие боги. А вот если человек скрывает свои чувства как распоследний китаец - вот тогда от него жди беды.

"В древние времена, когда человеческие отношения были прямыми, сложная система морали была не нужна. Естественно случалось так, что изредка производились плохие действия, однако прямота человеческих отношений не позволяла злу быть сокрытым и вырастать в размерах. Потому в те дни не было необходимости иметь учение о правильном и ложном" - писал Камо Мабути.

Эта философия, конечно, отличается наивностью - но ее непосредственность и новизна произвели огромное впечатление на современников и производили в дальнейшем на потомков. Благодаря творческому поиску подлинности чувств в старой поэзии и прозе получил толчок к дальнейшему развитию безнадежный, казалось бы, жанр танка, к 17 веку закостеневший в формализме и традициях. Очень много их изыскания значили для городской прозы "укиё-дзоси" и "нидзёбон", дав рассказам о чувствах людей индульгенцию: теперь можно было просто говорить о них, не пытаясь ко всему привязать моралитэ.

Была у всего этого и отрицательная сторона - например, многие тезисы кокугакуся изрядно поспособствовали развитию японского снобизма и ксенофобии. Позднейший ученый кокугаку Хирата Ацутанэ (1776–1843) вообще считал, что искреннее сердце никому, кроме японцев, потомков богов, недоступно: «Истинно японское сердце и душа являются единственной основой для разделения правильного и ошибочного».

Находясь в тотальной духовной оппозиции к конфуцианству, эти люди, тем не менее, исходили из конфуцианских предпосылок: в древности все было лучше, чем сейчас и правильный путь развития страны и личности - это уподобление древним. Страна должна быть одной большой семьей во главе с императором. Младшие должны оказывать старшим почтение. Старшие младшим - покровительство. Вот только базис под все это подводился свой, почвеннический.
Tags: конфуцианство
Subscribe

  • Почему русские не умеют в национализм

    Главный тезис этого наброса формируется просто: русский национализм - он как морская свинка, у которой, как мы помним, нет ничего общего ни со…

  • О ценностех ея

    Давайте немножко оттолкнемся от хроник скорбной Нины и обратим внимание на интересный факт: когда консерваторы затевают разговор о ценностях, из них,…

  • Культурний шок

    Я рідко сюди пишу, і саме тому покладу це тут, щоб не загубити, бо у Фейсбуці воно швидко спливе за течією часу. Я відкрила для себе ікони Любові…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 9 comments