Ольга Чигиринская (morreth) wrote,
Ольга Чигиринская
morreth

Category:

Про "Поэму конца" М. Цветаевой

Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой.

Мы тут с Еленой Первушиной обсуждали личность Цветаевой в контексте ее творчества, и я рассказала о своем юношеском опыте участия (точнее, попытки участия) в спектакле по "Поэме конца" и "Поэме горы".

Не постаивли тогда этот спектакль да и не взяли бы меня тогда даже во второй состав, 17-летнюю соплю. Но я учила роли наизусть и смотрела, как старшие ребята и девочки работают на сцене.

Сценическое искусство конкретно. Как справедливо заметила Дороти Сэйерс, то, что в романе или в стихах можно замаскировать словесными завитушками, на сцене должно быть выражено ясно, и не только словами, но и жестами, перемещениями актеров, декорациями, костюмами. Если ты задумываешь поместить в пьесу ангела, ты должен сразу думать, из чего будут его крылья, и помнить о том, что кисейные склонны легкомысленно болтаться, а картонные обладают немалым весом.

В спектакле три основных персонажа - он, она и ее тень. Ребята ничего особенного с текстом Цветаевой не сделали - они просто отдали "тени" все поэтические ремарки героини.

И этого оказалось достаточным, чтобы мне, смотрящей из зала, стало ясно: а героиня-то у нас с изрядной гнильцой. Как только все, чем она приукрашивает и оправдывает себя, у нее отняли и отдали Тени - стало ясно, какая она, прямо скажем, сука.

Когда читаешь текст поэмы сплошняком, этого не видно за эмоциональным надрывом. Но когда мы отделяем этот надрыв от событийного ряда, картинка выыстраивается довольно интересная. А на сцене никуда нельзя уйти от событийности, и вот эта событийность, если к ней приглядеться, опрокидввает вверх тормашками тот образ мученицы любви, который нам выстраивает Цветаева в лице своейлирической героини (забудем на некоторое время о ее собственных обстоятельствах, связанных с Прагой - представим себе ее героиню как реальную женщину, а "Поэму" как исповедь).

Что мы в таком случае увидим? А увидим мы довольно вздорную бабу, которая треплет мужику нервы: сначала требует от него совершить двойное самоубийство в лучших японских традициях, а когда он вместо этого предлагат то, что нормальный мужчина может предложить женщине - совместную жизнь - объявляет ему о разрыве. Потом она в этом разрве обвиняет его же - потом начинает рыдать и вцепляться в него, и когда он, в очередной раз сломленный ею, плачет - она откровенно торжествует по этому поводу.

Тропою овечьей -
Спуск. Города там.
Три девки навстречу
Смеются. Слезам

Смеются, - всем полднем
Недр, гребнем морским!
Смеются!
- недолжным,
Позорным, мужским.

Слезам твоим, видным
Сквозь дождь - в два рубца!
Как жемчуг - постыдным
На бронзе бойца.

Слезам твоим первым,
Последним, - о, лей! -
Слезам твоим - перлам
В короне моей!

Ах да. Конца-то, о котором заявлено в заглавии поэмы - его не происходит. Имеет место быть триумф суккуба, который сумел высосать из "возлюбленного" еще одну порцию крови.

При этом удивительным образом суккуб - лирическая героиня Цветаевой - создает у читателя впечаттление, что это именно она - сторона любящая и страдающая. Впечатление это создается за счет многочисленных внутренних монолоов героини, типа: "В братствах бродячих Мрут, а не плачут.
Жгут, а не плачут..." или: "Гнезжусь: тепло, Ребро - потому и льну так. Ни до, ни по: Прозрения промежуток!"

Но когда по ходу постановки эти монологи развели с героиней, отдав их Тени - стало понятно, во-первых, что они неисеренни. Неискренни хотя бы потому что расходятся и с событийным рядом, и с произносимыми вслух речами самой героини: разроыв инициирует она, но в своих внутренних монологах обвиняет в этом его. Говорит, что не будет плакать - но плачет. Говорит, что уходит - но цепляется. Постоянно намекает, что вот все сейчас умрет, это последний мост, последняя набережная, щас брошусь - но не бросается, доходит с любимым до пригорода и доводит его до слез. И откровенно по поводу этих слез торжествует.

Во-вторых, постановка обнажила, что все инвективы героини в адрес возлюбленного - раздуты на пустом месте. Все, что он говорит (а не то, что она пидумвает и проецирует на него) - это нормальные здоровые вещи. Любовь - это одна жизнь, одна постель. А не один гроб. И все эти ее ремарки "преувеличенно плавен шляпы взлет", "не улыбка - опись" - не более чем проекции ее же больной психики.

В-третьих, то, что героиня произносит вслух - напыщенно, фальшиво и - да, именно преувеличенно:

- Так первая? Первый ход?
Как в шахматы, значит? Впрочем,
Ведь даже н аэшафот
Нас первыми просят...

Какой, к чертям, эшафот? Это ведь она предлагала ему умереть - почему же она выставляет его палачом? Или:

- Вы это каждой?
Не опровергайте! Месть,
Достойная Ловеласа.
Жест, делающий вам честь,
А мне разводящий мясо От кости.

Разве так люди разговаривают между собой? Девушке, которая играла Героиню,было трудно: она искренне пыталась сыграть человека, а получалась заводная ходульная кукла. Ну потому что реплики такие, нечеловеческие совершенно: "Смерть не ждет", "Битвы сей Вы цезарь", "А я: умрем, Надеялась. Это проще. Достаточно дешевизн: Рифм, рельс, номеров, вокзалов..." Ужас ходячий, а не человек.

Спектаклю как-то сам собой распался, не склеился. Сейчас я думаю: не склеился именно потому, что все актеры, попытавшись сыграть любовь, почувствовали, что на самом деле лирическая героиня разыграла отвратительный дешевый фарс. Сцена проявила внутреннюю сущность происходящего, и ребята потеряли интерес к этой довольно дешевой мелодраме.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 64 comments