Ольга Чигиринская (morreth) wrote,
Ольга Чигиринская
morreth

Categories:

Глава 7. Окончание

- Я служу Короне, и это для вас большая удача. Мое начальство понимает, что вы вне всяких заговоров. Но у вас есть ученики. Они пристроены в большинстве своем на хорошие места. Они доверяют друг другу. Ты себе не представляешь, как много может сказать лишнего человек человеку, когда доверяет. Меня, - Дамрод поднял раненую руку, - ждали на Харадском тракте. Ждали те, кто знал, что меня там подберет корабль. Если бы ты перед тем, как сжечь учетные книги и письма, посмотрела, кто из учеников устроился в Адмиралтейство – ты оказала бы услугу не моему начальству, а мне, своему брату. Я сам хочу найти того, кто отдал приказ меня убить.
- Неужели ты пришел сюда только за этим?
- Я хотел увидеть тебя. Остальное просто совпало.
- Когда ты ворвался в наш дом… ты мог бы потихонечку пройти ко мне и поговорить. Амандиль почти до утра просидел над свитками, он бы не помешал. Но ты предпочел поднять шум и избить этого несчастного доносчика… Зачем? Раз уж на то пошло – он ведь доносит тому же человеку, которому докладываешь и ты...
- Чтоб не смел ничего придумывать от себя, а то я его знаю. Кроме того, я докладываю о врагах Короны, а он скрипит на своих благодетелей.
- Все дело в том, что Утариэль ты хотел видеть больше, чем меня.
- Нет. Все дело в том, что я знал: ты охотно со мной встретишься в любое время. А она – никогда.
- Ты сделал для этого все, что мог.
- Нет. Для этого все, что мог, сделал ее брат.
- Всегда найдется кто-то другой, кто виноват, правда, Дамрод? Но если это так, если это вина Амандиля – почему я могу жить с ним?
- Потому что ты добрая, Индис, - брат опустился перед сестрой на колено и прижал ее руку к груди. – Когда двое с такой разницей во взглядах любят друг друга, одному из них должно хватить доброты на двоих. А мы с Утариэль люди не добрые.
- Глупости. Она ничуть не злей меня.
- Разве я говорил, что она зла? Что такое злая женщина, мы оба знаем, Утариэль по сравнению с ней – сама Элберет, но от тебя исходит тепло, а от нее нет.
- Не понимаю, о чем ты говоришь. Тепло исходит от всех людей, пока они живы. Просто тебе, дорогой братец, больше всего нужна именно та любовь, которой у тебя нет. Стоит тебе увериться в том, что человек тебя полюбил – и ты забываешь о нем, пока не придет нужда, как во мне сегодня.
Лицо Дамрода исказилось на миг.
- Мне нечего ответить, потому что ты права, - прошептал он. – Но тем обиднее это слышать.
Индис отбросила ему волосы со лба.
- Что же мешает тебе любить людей, которые уже любят тебя?
- Не знаю. Иногда мне кажется, что я потерял что-то важное. Выронил по дороге. Положил в карман плаща, снял плащ и повесил на стул – а потом уже больше не вернулся в тот дом… Помнишь, как мы были детьми, Индис? Помнишь, мы сидели на самом верху башни, и я говорил: смотри, Эарендиль повез маму кататься в серебряном корабле. Она видит нас сейчас…
Он еще не договорил – а сестра уже плакала у него на плече.
- Зачем ты напомнил? Ты же знаешь, что я не могу вспоминать об этом без слез!
- А я не могу больше плакать. Надежда – вот как называется вещь, которую я выронил. Как я теперь понимаю – лишь по собственной вине. Мне нужно было держаться за нее обеими руками, скрывать ее от всех, даже от лучшего друга, даже от отца. У меня в руках была скляница Галадриэль – а я, дурак, ее растоптал, поверив тем, кто говорил, что отражение звезды в воде – это всего лишь отражение звезды в воде. Не чудо – фокус, который можно провернуть с любой водой, любой звездой и любой скляницей. Оказалось – нельзя… Ты умней. Ты не стала испытывать чудо на прочность, не разбила скляницы и не пролила воды. Поэтому от тебя исходит свет, в котором могут греться даже те, кто его не видит. Но без надежды любовь не живет. Во всяком случае, моя. Если тебе удастся выведать у мужа секрет того, как любят без надежды – расскажи как-нибудь. Мне у него тайну выведать не удалось.
- Потому что никакой тайны нет, мой бедный брат. Он любит людей так, как любили его самого: зная, что потеря неизбежна, очень щедро и очень печально. Он потерял мать, когда был старше нас с тобой вместе взятых, и потому нянька не утешала его рассказом об Эарендиле. А главное – ему не пришлось от рождения воевать за любовь родного отца. Поэтому он не воюет. Не строит укреплений и бастионов между собой и тем, кого любит, не планирует засад и не роет подкопы. Дамрод, приди наконец в себя. Треть жизни, если не половина, у тебя за плечами. Не так много времени осталось на то, чтобы просто жить, а не воевать со всем миром. Мне больно смотреть, как ты бьешься в ту же стену, что и двадцать, и тридцать лет назад. Утариэль нужна тебе лишь потому, что стала недоступна – а когда она была рядом, ты пренебрегал ею. Сейчас ты пренебрегаешь женщиной, которая находится рядом с тобой и любит тебя…
- Если ты о Кэс, то мы просто друзья…
- Да? А предлагал ли ты ей что-либо кроме дружбы? Дамрод, вы с Амандилем можете верно судить о делах войны и мира, но когда доходит до любви и дружбы, вы оба глупее мулов: один может любить только то, что сужено потерять, другой – только то, чего не суждено получить! Словно одна и та же ведьма вас прокляла в колыбели – ни добра, ни зла на вас не хватает! – с этими словами госпожа Индис резко поднялась, вырвала руку из ладоней брата и, плеснув широким подолом, вылетела из ложи с громким хлопком двери.
Через минуту в дверь просунулась лоснящаяся от жира бородатая физиономия.
- У тебя магический дар, дружище, - сообщил Фрета. – Заставить женщину плакать – великое дело. Если добыл у нее слезинку – считай, она уже твоя.
- Сало с лица вытри, жирдяй, - весело огрызнулся Дамрод. – Это моя сестра.
Свиным жиром актеры снимали густой грим. Фрета разделял всеобщее убеждение в том, что, если смалец потом не вытирать, но дать ему впитаться в кожу – можно устранить разрушительное действие белил, от которых лицо стареет до срока.
- Идем пиво пить, - сказал актер. – Заодно и объяснишь, почему игра плоха.
***
- Игра плоха потому, - пояснял Саэлон по дороге, - что использует все те же испытанные приемы, которые неизменно вызывают у зрителя смех. Когда бородатый дядька наряжается в платье и начинает скакать на подмостках козликом, это смешно само по себе – неважно, каковы стихи в игре и насколько интересна сама история. Тот, кому приелись старинные игры и старый стиль, похохочет еще и над париками, высокими сандалиями и позами. Фрета заработает кучу медяков за неделю, потом покатается с этим по провинции, а потом… я надеюсь, он напишет что-нибудь в духе игры «О Назгулах и Разломанном Столе», и этот позор благополучно забудут.
- Почему вы все так любите этих «Назгулов»? – спросила Рутвэн. – По-моему, такая же грубая поделка.
- Нет, - возразил Саэлон. – Каждый из Назгулов воплощает в себе какой-либо человеческий порок: злобу, зависть, алчность… Люди узнают эти пороки, смеются над ними и, хотелось бы верить, становятся немного лучше.
- Амандиль не верит что люди могут стать лучше, - сказала Рутвэн.
- Значит, тут мы с ним не сходимся в мнениях.
- Ты считаешь, что люди со временем исправляются?
- Я убедился, что некоторые люди со временем портятся. Если допустить, что люди могут изменяться в худшую сторону – почему бы не допустить, что они могут изменяться и в лучшую? Это было бы последовательное рассуждение.
- Значит, Амандиль рассуждает непоследовательно.
- Вовсе нет. Простоты ошибаешься на его счет. Амандиль верит, что люди способны исправляться – то есть, исправлять себя. Он, правда, не верит, что человека может исправить книга или игра или общение с кем-то… Точнее, он не верит, что это будет настоящее, глубинное избавление от порока. Не знаю, насколько я верно понимаю его точку зрения, но про «Назгулов» он высказался примерно в таком духе: если человек посмотрел, например, на четвертого назгула, воплощающего алчность или на восьмого, воплощающего лживость, а потом, посмеявшись над этими образами, заглянул к себе в душу и обнаружил, что сам в не меньшей степени достоин осмеяния, после чего начал исправляться – то, во-первых, почему он прежде не заглядывал в себя? Разве вчера или позавчера он был меньше достоин осмеяния, чем сегодня? Вовсе нет – просто он не заглядывал в себя. Но отчего? Что ему препятствовало? Умственная леность. Но от просмотра игры она никуда не делась. Значит, и игра не сделает его способным к осмыслению себя, не вылечит от умственной лености. Нет, он просто посмеется над назгулами, благо над ними теперь вольно смеяться, и пойдет себе спать. Люди не узнают своих пороков, глядя на них в упор, потому что им лень заглядывать в себя. Человеку же, чуждому этой лености, книга или игра могут прояснить взор немного раньше, чем он прояснился бы сам собой. Так лекарь может помочь ребенку родиться, но только если женщина носит во чреве и срок подошел сам.
- А ты как думаешь? Ну, насчет – может человек исправиться или нет?
Саэлон, шагая рядом с носилками, задержался с ответом – ему пришлось пропустить всадника.
- Я полагаю, что многих пороков люди держатся не от умственной лености, а просто потому что никто не объяснил им, что это порок. Взять, скажем, мастера Борласа…
- Того старичка, который весь из себя прямо как древний Наместник?
- Точно, - засмеялся Саэлон. – Я уже знаю, к какому сорту людей Хэрумор – извини, я так привык, - его причислил, и мне за него немного обидно. Я знаю, что Хэрумор сказал бы мне, вздумай я его оправдывать: дескать, за сто с лишним лет можно было бы понять, что, скажем, топить беззащитных – нехорошо, и кто бы это ни сделал – нехорошее он существо. Тем более что Борлас-то унаследовал сильную нуменорскую кровь: он уже на десять лет своего старшего брата пережил, и несколько раз видел во сне Волну. Но я знаю и то, что Борлас – не дурак и не лентяй, просто с самого детства он был среди людей, которые такими вопросами задаваться… не привыкли, что ли. Хотя должны были.
- Это кто?
- Ну… Государь Элессар, его супруга королева Арвен, князь Фарамир, княгиня Эовейн, князь Имрахиль…
- Ого! – изумилась Рутвэн. - А я-то думала, он… ну вроде как мой отец. Из рода Следопытов…
- Нет, если бы он захотел – мог бы служить и при дворе. Отцом его был Берегонд, капитан Белой Стражи Итилиена. Тот самый, что не дел наместнику Дэнэтору убить сына. Его изгнали из Города за убийство привратника и двух стражей, но возвысили в Итилиене. Борлас в юности был пажом княгини Эовейн, потом служил под началом князя Теодена. В общем, он не простой старичок, как можно было подумать. Но вернемся к тому, с чего начали: как я понимаю, при дворе Государя не принято было задумываться над поведением Создателя. Короли Нуменора были его жрецами, Государь покойный в этом смысле считал себя их преемником, а нынешний Государь – его преемник. Жрецу ссориться с богом – себе дороже, а если он король, так это может еще и народу боком выйти, поэтому… я понимаю Государей, одним словом. Ну а куда тянет Государь, туда и двор. Или, скажем, Митрандир – у меня бы к нему возникло два-три вопроса, у Хэрумора тоже, но Государю-то Митрандир не просто перелетный маг, а наставник и боевой товарищ, который его на трон возвел. Дареному коню в зубы не смотрят. Так что Борласу вопросы, которые не давали покоя мне, даже в голову не приходили. Не потому что он туп или умственно ленив – а потому что он просто верил тем, кого любил, а они сказали ему так-то, и оснований сомневаться у него не было.
- Амандиль не презирает людей только зато, что они Верные, - сказала Рутвэн. – Не презирает же он Индис.
- Он любит ее. И она его. Ответить презрением на любовь – это значит, быть законченным подлецом. Но с людьми, которых он не обязан любить… Словом, я научился это определять по его глазам. Не хотел бы я, чтобы он однажды так посмотрел на меня.
- А на меня он так посмотрел, - глаза Рутвэн опять оказались на мокром месте.
- Ну, не все потеряно. Ты достаточно молода, чтобы он не считал тебя безнадежной.
- Иначе говоря, я бестолковое дитятко. Знаешь, что меня бесит больше всего? Что он не отказал от дома людям, которые гораздо, гораздо хуже меня! Вот, например, госпожа Эстэллиэль – она же сплетничает как дышит! Послушаешь, что она несет – и поневоле задумаешься: а что она рассказывает о тебе в чужих гостиных? Но нет, ей можно приходить, она была у нас вчера... А я…
- Рутвэн, поступки госпожи Эстэллиэль порочат только ее и ее дом. А твои…
- Я знаю! – девушка хлопнула себя по колену. – Но если меня отправят в замок, я просто… просто умру там!
Они поднялись по улице к дверям дома, и слуги поставили носилки на землю. Рутвэн отправила их ставить экипаж в кладовую, а сама задержалась с Саэлоном.
- Там действительно все настолько плохо?
- Не знаю. Там как будто бы ничего страшного нет… Но я чувствую себя так, словно меня живой положили в гроб и заколачивают крышку.
- А что, если… - Саэлон осекся.
- Ну? – поторопила его Рутвэн.
- Что, если мы заключим помолвку?
- Да ты что? – ахнула Рутвэн.
- На время. Пока все не уладится. Чтобы тебя не увезли, - пояснил Саэлон. – А потом расторгнем ее.
Времени на размышления было мало: из дверей сада уже показалась экономка.
- Я согласна, - выпалила Рутвэн. – До свидания!
Едва за ней закрылась дверь, Саэлон в задумчивости повернулся к Тэду.
- Ты не подскажешь, кто меня тянул за язык? – спросил он.
Tags: Новая тень
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 15 comments