Ольга Чигиринская (morreth) wrote,
Ольга Чигиринская
morreth

Categories:
Честно скажу, мне категорически не нравится, как история сорока севастийских мучеников изложена в житийной литературе. Как обычно, моим творчески движителем является в данном случае недовольство.

Мой интерес к этой истории начался с Лоис Макмастер Буджолд - она несколько раз говорила в интервью, что именно история севастийских мучеников вдохновила ее на завязку "Игры Форов". Для Буджолд сердцевиной этой истории явно стал Аглай, человек, который предпочел быть с жертвами, а не с палачами и добровольно присоединился к гибнущим. Меня же в первую очередь интересуют взаимоотношения, взаимодействие этих людей.

Житийные описания не нравятся мне в первую очередь тем, что из авторам сами сорок севастийских мучеников по-человечески безразличны. Интересен только акт мученичества, сам процесс свидетельства о Христе. Василий Великий, первый из тех, кто прославлял севастийских мучеников, упоен главным образом собственным красноречием:

Любителю мучеников наскучит ли когда творить память мучеников? Честь, воздаваемая добрым из наших сослужебников, есть доказательство нашего благорасположения к общему Владыке. Ибо несомненно, что восхваляющий мужей доблестных не преминет и сам подражать им в подобных обстоятельствах. Искренно ублажай претерпевшего мучение, чтоб и тебе соделаться мучеником в произволении, и без гонения, без огня, без бичей оказаться удостоенным одинаковых с ним наград. А нам открывается случай подвизаться не одному мученику, и не двум только мученикам, даже не десятью ограничивается число ублажаемых: но сорок мужей, у которых в раздельных телах была как бы одна душа, в согласии и единомыслии веры показали одинаковое терпение в мучениях, одинаковую стойкость за истину. Все подобны один другому, все равны духом, равны подвигом; посему и удостоены равночестных венцов славы.

Нельзя сказать, что Василий Великий и его брат Григорий Нисский - недобросовестные свидетели. судя по тому, что сказал Григорий Нисский в своем "Похвальном слове сорока мученикам", именно его мать собирала мощи и учреждала праздник в их память. Но ни Григория, ни Василия не интересуют эти воины как люди. Им интересная голая функция, и они тщательно собирают свидетельства, относящиеся к этой функции - чудотворство и мученичество - и отбрасывают все остальное. Григорий приводит один момент, который касается военных кампаний севастийцев:

Был древле в соседнем городе воинский отряд, защищавший весь народ от нападений варваров. Сии воины, по некоторому прежде бывшему божественному явлению, ревновали более о вере, чем о воинских делах. И может быть не безвременно рассказать мимоходом об одном деле веры сих мужей. Однажды, когда у них происходила война с варварами и все удобные места были прежде заняты войском противников, так, что вода находилась во власти врагов, они пришли в крайнюю опасность, или по неопытности наших вождей или же по некоему лучшему и более божественному домостроительству, чтобы сильнее всего чрез это проявилось различие христиан от чуждых вере. Когда они не знали что делать в этих обстоятельствах и было большое затруднение, потому что не было у них в виду в этом месте никакого источника или потока воды, так что была опасность подпасть власти противников вынужденным (к тому) жаждою; тогда сии доблестные (воины), оставив надежду на оружие, решились в этих страшных обстоятельствах призвать непобедимую и непреоборимую помощь. Оставив в лагере еще не принявших веры и сами отделившись от них, они подражают чудотворению, бывшему при Илии пророке, общим и совокупным гласом прося избавления (их) от неотвратимого бедствия. Они молились; молитва же немедленно исполнилась. Когда они еще  оставались коленопреклоненными; сильным ветром откуда-то взятое облако стало в воздухе над неприятельским лагерем; потом разразившись необычайным громом и ударив на находившихся под ним пламенною молниею, оно низвергло воду, обильнейшую рек, так что для неприятелей оно было причиною совершенной гибели как от беспрерывного вихря с молниею, так и от множества дождя, а для тех, кои сражались молитвами, это облако было достаточно для того и другого, — и для победы над противниками, и для утоления жажды, поелику потоки дождя доставили им обильное питье.

Заметим - Григория не интересует ни когда это было, ни что там за варвары, ни конкретное название местности - его внимание полностью сосредоточено на чуде, на свидетельстве того, что Сорок уже тогда были святыми, по чьей молитве Бог сотворил чудо.

Какие-то значимые человеческие свидетельства приходится выковыривать из всей этой риторики иголкой. У Григория мы узнаем, что они были солдатами Двенадцатого легиона, известного также как Молниеносный. Рассказ о чуде с дождем - явная отсылка к легенде о том, как легион стал называться Молниеносным: во время войны против парфян по молитве воинов Юпитер обрушил грозу на лагерь противника. Римляне, вопользовавшись смятением, пошли в атаку и победили.

У Гауденция Кирион впервые не вещает, а говорит человеческим голосом: "Что плохого мы сделали, что ты велишь налагать на нас цепи?" - и Агрикола, устыдившись, отправляет их в темницу нескованными. Агрикола отдает приказ побить мучеников камнями - обычный вид наказания за злостные нарушения дисциплины в римской армии - но камень, брошенный рукой Агриколы, летит почему-то в лицо Лисию, чиновнику от дукаса провинции. Конечно, для Гауденция это чудо Господне - но в человеческом измерении это, возможно, безмолвный протест безымянного воина, которого заставили быть палачом своим товарищам. У одного из воинов, оказывается, есть мать, которая на себе несет его до погребального костра. И так далее. Это крохи, но это уже что-то.

Ирония в том, что мои мотивы в общем близки к мотивам Василия, Григория и других - я тоже хочу прославить Севастийцев, но я человек другого времени, и меня они интересуют не как "функция мучеников", а как люди. Я хочу прославить людей. А чтобы прославить, их нужно узнать. А если их невозможно узнать, их нужно восстановить из праха силой отчасти дедукции , отчасти фантазии.

Что мы знаем о 12-м молниеносном легионе в означенный период? Что он участвовал в месопотамской кампании Диоклетиана. Кто-то из севастийцев вполне мог участвовать в той кампании. Но гораздо вероятнее, что все они, кроме самых молодых, были участниками гражданских войн - либо на стороне Ликиния против Максимина Дазы, либо наоборот. Учитывая, что Максимин был ревностным гонителем христиан, я бы поставила на то, что севастийцы сражались на стороне более терпимого Ликиния.



И вот настает момент, когда Ликинию приходится самому опасаться, что христиане перейдут на сторону противника - как они переходили на его сторону в войне против Максимина.

Если присмотреться к гонениям Ликиния, отчетливо видно, что они носят политический характер. Христианство выступает только как повод. Ликиний не трогает епископов - но запрещает им сноситься друг с другом. Запрещает молитвенные собрания, акты милосердия (т. е. благотворительные организации), совместные молитвы женщин и мужчин, и отдает приказы об арестах влиятельных христиан- но не всех подряд, а только тех, кого считает своими противниками. Требование принести языческую жертву в этом случае - средство уничтожить противника физически, по статье "умаление величия", либо морально - в глазах единоверцев такой человек падет очень низко. Короче говоря, Ликиний принимает меры, чтобы лишить христиан политического влияния. НЕ премину заметить, что никомедийский епископ Евсевий _помогает_ ему, указывая на тех, кого он хотел бы видеть смещенным или мертвым.

И вот под эту раздачу попадает небольшой отряд, приписанный к севастийкому гарнизону и несущий службу в Малой Армении.

Напоминаю: уже восемь лет как принят миланский эдикт. Восемь лет эти солдаты исповедуют свою веру в открытую, их не напрягают участием в языческих армейских ритуалах. И вот появляется какой-то хрен из центра, Лисий, который требует от них пройти "проверку на вшивость".

Человеческая реакция в таком случае совершенно понятна и предсказуема. Она связана даже не столько с религиозным выбором, сколько с тем, что по воле властей люди поставлены в ситуацию, когда нельзя уберечь одновременно жизнь и достоинство. Как раз то, что привлекло внимание Буджолд: или ты соглашаешься с тем, что ты скот и с тобой можно поступать соответственно, или ты протестуешь до конца, до смерти. Вот этот _человеческий_ протест для меня и есть центром истории Севастийцев.

Это человеческое измерение трагедии не могло интересовать Василия, Григория, прочих их современников. Не потому что они плохие люди, эти великие каппадокийцы и их современники, а потому что это мальчики, опоздавшие на войну. Это первое поколение христиан, которых не убивают за то, что они христиане. Чтобы как-то яснее прочувствовать отношение этого первого поколения небитых христиане к последнему поколению мучеников, почитайте книги, написанные детьми 20-х-40-х годов рождения о Гражданской. Или книги первого послевоенного поколения о героях Великой Отечественной. Да что там, блин - почитайте "Бородино" Лермонтова. Поколение, пришедшее за героями, не может видеть этих героев просто людьми. Чувство вины (они умирали и страдали, а не мы) заставляет их превращать жизнь отцов и дедов в героическую сагу. А в героической аге не существует людей, там существуют только герои.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments