Ольга Чигиринская (morreth) wrote,
Ольга Чигиринская
morreth

Categories:

Пес Яцуфуса и восемь его сыновей-14


Помимо скрытого подтекста (сердце собаки-сердце ребенка-сердце Будды), неоконфуцианская ирония в литературе выражается еще одним приемом – зеркальным сопоставлением. Схожие ситуации как бы проигрываются несколько раз, то всерьез, то в пародийном виде, порой весьма зловещем. Например, в «Цветке сливы в золотой вазе» коварная Пань Цзинлянь убивает своего мужа У Старшего, сначала подсыпав ему в чай отравы, а затем душит его подушкой, сидя на нем верхом. Избавившись от мужа, она выходит за богача Симэнь Цина, и в конечном счете, убивает его тоже, непроизвольно отравив афродизиаком, в разгар любовной оргии, опять-таки сидя на нем верхом. Первый муж Цзинлянь умирает от кровотечения изо рта и внутренних органов, второй – тоже от кровотечения, но из другого места (бедняга в буквальном смысле слова скончался).
От этого сопоставления ситуаций перейдем к менее зловещему: сама парочка Симэнь-Пань в начале романа сравнивается сразу с двумя известными парами древности: Сян Юем и его наложницей Юй-цзи и Лю Баном и его наложницей Ци. Чтобы оценить масштаб этой пародийности и иронии, представьте себе, что автор какого-нибудь современного романа сравнивает приблатненного бизнесмена с князем Владимиром, а его любовницу-секретаршу – с Рогнедой.
То есть, в неоконфуцианской прозе популярен метод "двойного отражения" - ситуация отражается в другой ситуации, это раз, и ситуация является отражением некоего широко известного исторического эпизода (как правило, пародийным) - это два.
Есть ли что-то сходное в романе Бакина? Да навалом.


Начнем с истории Инудзука Сино. В его имени, как и в имени Канамари Дайскэ, содержится иероглиф «ко» - сыновняя почтительность. Это ж-ж-ж неспроста. Сыновняя почтительность, как мы помним, положена Бакином в фундамент всей истории. И первое сопоставление-отражение в романе – это сопоставление Бансаку Инудзука и Сатоми Ёсидзанэ.
Оба они, Бансаку и Ёсидзанэ, были вынуждены покинуть поле боя по приказу своих отцов. Но Бансаку получил приказ не просто продолжить род, а и выручить родовой меч вице-сёгунов, Мурасамэ. В отличие от Сатоми, он не нарушал сроков траура по отцу. Когда настал момент, Бансаку без колебаний пожертвовал жизнью ради сохранения родового сокровища, до конца выполняя приказ отца и завещая выполнение сыну. Разительный контраст и с Сатоми, слишком поторопившимся продолжить род, и с Дайскэ, не сумевшим даже убить собаку так, чтобы не задеть невесту (а вот вам и еще один «отзеркаленный» момент – убийство собаки – который потом будет «отзеркален» еще раз).
Есть и еще одно сопоставление, крайне обидное для Сатоми: Бакин весьма прозрачно намекает на его сходство с Хикироку, который готов предложить свою дочь кому угодно – Сино, Абоси, Дзиндаю – чтобы улучшить свое текущее положение. Ведь и Сатоми нарушил брачное обещание, данное Дайскэ, и предложил руку Фусэ любому, кто поможет разделаться с врагом. Конечно же, он торговал дочерью не так бесстыдно, как это делали Камэдзаса и Хикироку за спиной Сино, но определенное сходство ситуаций имеет место быть.
Не говоря уже о том, насколько сильно «отражаются» друг в друге Тамацзуса и Камэдзаса, чьи имена даже созвучны. Есть и еще одно отражение имен: знак «хики», «жаба» в именах Хикироку, мужа Камэдзасы, и Хикиты, разбойника, бунтовавшего против Сатоми. Но самого высокого накала ирония достигает в тех главах, где Хикита намеревается свергнуть Сатоми под тем же лозунгом, под которым Сатоми захватил провинцию Ава: установление гуманного и справедливого правления.
Есть и еще несколько отчетливых сюжетных параллелей: меч Мурасамэ и флейта, которую Фунамуси хотела подсунуть Кобунго, мотив подделки в обоих случаях, мотив таинственной «духовной» беременности у княжны Фусэ и у Хинагину, жены Дайкаку, перекликающийся с рождением Дайхати: его мать Нуэ тоже проглотила бусинку и мальчик родился, сжимая ее в кулаке; мотив неправедного осуждения, когда Сосукэ в главе 30 судят за убийство Камэдзасы и Хикироку, которого он не совершал, а в главе 78 его вместе с Кобунго снова судят и казнят по оговору Фунамуси (они поправились), а в главе 83 судят уже Дацкаку и Гэмпати (их спасает Сино); мотив преступной парочки: Ямасита и Тамацзуса, Фунамуси и лже-Иккаку, Хикита и Мётин. И это еще не все: помимо внутритекстовых параллелей в тексте есть параллели с другими литературными произведениями, в первую очередь китайским романом «Речные заводи».
Напомню, как начинается роман «Речные заводи»: в годы страшной эпидемии император посылает военачальника Хун Синя в монастырь с указом императора известному монаху, чтобы тот вымолил для народа спасение. По дороге Хун Синь переживает немалые опасности и встречает молодого послушника верхом на буйволе. Инкультурированному читателю понятно, что это сам великий наставник явился генералу в облике пастуха, но Хун Синь проявляет сюжетно необходимую тупость и не распознает его.
Именно такой старец в облике юноши, восседающего на быке, явился княжне Фусэ в ее пещере. Но на этом параллели не заканчиваются: Хун Синь видит храм, в котором, по словам настоятеля, заточены злые духи. Хун Синь требует снять с дверей печать, чтобы посмотреть на злых духов, монахи вынуждены подчиниться, Хун Синь входит в храм и видит плиту с надписью «Придет Хун и откроет». Естественно, этот идиот открывает ящик Пандоры. Из-под плиты вырываются сто восемь золотых облаков и разлетаются по всем сторонам света. Это сто восемь злых духов воплощаются в людях, которые впоследствии собираются в горах Ляншаньбо, находят каменную плиту, на которой записаны их «небесные имена» - названия звезд, покровительствовавших злым духам, и их земные имена.
Ничего не напоминает?
Надо добавить, что, несмотря на то, что эксплицитно в книге все время выражают восхищение «благородными разбойниками из Ляншаньбо», поведение оных разбойников полностью соответствует тому, что сказано в прологе: они – воплощение злых духов, полные моральные уроды.
То есть, налицо у нас совершенно четкая полемика Бакина с «Речными заводями»: Ши Най-ань выводит фальшивых героев, которые на самом деле попросту головорезы, Бакин в противоположность им выводит героев подлинных.
Если говорить о сюжетных параллелях, нужно отметить еще две. Первая – параллель между историей Линь Чуна из «Речных заводей» и историей Сино. Как Сино становится жертвой обмана со стороны своих родичей, подсунувших ему фальшивый меч, так и Линь Чун становится жертвой обмана со стороны своего начальства, подсунувшего ему меч. В обоих случаях причина – женщина, которой интересуется другой претендент (Хамадзи и жена Линь Чуна). В обоих случаях героя обвиняют в том, что он хотел убить вельможу, пользуясь драгоценным мечом как предлогом для проникновения в его покои.
И тут надо сказать, что в обоих случаях авторы вдохновляются третьим источником – либо романом Ло Гуаньчжуна «Троецарствие», либо пьесами о героях времен Троецарствия (что вероятнее: Ши Най-Ань был драматургом). Речь идет об эпизоде, когда Цао Цао под предлогом дарения диктатору Дун Чжо меча Семи Звезд пытался его убить. Любимый метод Бакина – «отзеркаливание» ситуаций – можно видеть и здесь: завладев мечом Мурасамэ, Досэцу _действительно_ пытается осуществить то, в чем ложно обвиняли Сино: убить Огикаяцу Садамаса, приблизившись к нему под предлогом демонстрации меча.
Вторая сюжетная параллель, на которую я хочу обратить внимание – это месть, которую совершает Кэно в башне Тайгюро. Паралеллизм этой сцены и мести У-Суна командующему Чжану в зале Супружеского счастья подчеркивает сам Бакин в личном письме. У-Сун убил командующего Чжана и перебил всю его семью, включая детей и слуг, чем, с точки зрения Бакина, запятнал имя героя. Что характерно, в башне Тайгюро тоже гибнут жена и дети Макувари, но гибнут они «кармической» смертью: в попытке спастись падают с лестницы и убиваются насмерть. Бакин не просо сопоставляет ситуации, он оппонирует тому пониманию героизма, которое выражено в «Речных заводях».
Сопоставление-полемика также характерны для женских образов у Бакина и в «Речных заводях». Несмотря на ярко выраженную конфуцианскую мизогинию в обоих произведениях, есть два характерных различия. Первое – несмотря на четкие параллели между образом Пань Цзинлянь и Тамацзусы, Бакин имплицитно признает, что Ёсидзанэ, казнив последнюю, был неправ. Само мироздание признает право Тамацзусы на месть, обрушивая на дом Сатоми кармические кары. Но и спасение дома Сатоми приходит через женщину: Фусэ становится добрым духом-хранителем, уравновешивающим злое влияние духа Тамацзусы, а без рожденных ею восьмерых сыновей-псов Сатоми проиграл бы войну владетелей Канто. Второе же различие между взглядом на женщину Ши Най-Аня и Бакина в том, что у Ши Най-Аня нет никакого срединного положения между злодейкой и беззащитной жертвой. Женщины представлены либо в виде негодяек-соблазнительниц, таких, как Пань Цзиньлян или Янь, наложница Сунн-Цзяна, либо в виде безымянных-неразличимых жен и матерей, либо как существа совершенно уже хтонические, вроде людоедок Ма и Су-нянь. У Бакина же мы видим целую вереницу женских персонажей, которые не просто вызывают читательскую симпатию, но являются активно-деятельными в борьбе за то, что считают правильным. Не поминая лишний раз светлый образ Фусэ, сосредточимся хотя бы на Хамадзи. В ночь перед тем, как Сино отправился в Кога, Хамадзи приходит к нему, чтобы разделить с ним ложе, и Бакин описывает это с огромной симпатией, сообщая читателю, что не похоть, а любовь сподвигла ее сделать это. Нуэ, жена Фусахати, храбро вступается за Сино, Хинагину без колебаний жертвует собой, пожилая Отонэ и ее невестки сражаются за Досэцу, а ведь есть еще отсутствующие в кадре, но отбрасывающие тень на повествование матери Кэно и Сосукэ, и не упомянутая мной в пересказе, но присутствующая в тексте мудрая жена Огикаяцу Садамасы, которая отговаривает мужа от злодейств. Словом, мизогиния Бакина проявляется главным образом в том, что женщины из самурайского сословия ведут себя так, как велит самурайский этос, не отбиваясь от правил. Злодейки тоже заслуживают отдельного слова. С одной стороны, они в достаточной степени типичны для конфуцианского дискурса – это распутные наложницы, готовые на любое преступление, чтобы упрочить свой статус: Камэдзаса убивает законную жену своего господина и его наследника, Фунамуси вступает в преступный союз с котом-оборотнем, а потом преследует хаккэнси клеветой и наветами – словом, они тоже активные творительницы своей судьбы, в отличие от злодеек из «Речных заводей», которые лиходействуют просто «по случаю». Несмотря на весь буддийский декорум, Бакин видит именно человека творцом своей судьбы.
Не могу не упомянуть еще одно китайское классическое произведение – «Записки о делах духов» Гань Бао. В одной из новелл этого сборника повествуется о дочери полководца, которая пообещала коню выйти за него замуж, если тот привезет с войны ее отца невредимым. Конь сдержал обещание, а вот красавица, в отличие от княжны Фусэ, поступила нечестно: приказала убить коня и содрать с него шкуру. Когда шкуру для просушки расстелили на дворе, девушка наступила на нее ногой и проговорила: «Ты всего лишь скот, а хотел взять человека в жены? И чего ты добился? Тебя убили, да еще и шкуру содрали». Тут лошадиная шкура обернула ее, взлетела в небо и унесла коварную за тридевять земель.
И вот теперь я хочу перейти к главному. При чтении первой части книги бросается в глаза одна важная деталь: несмотря на то, что каждый из хаккэнси воплощает одну из конфуцианских добродетелей, у них самих с этими добродетелями совсем плохо. Да, Сино почтительный сын – но его родители рано умирают, а его миссия возвращения меча проваливается. Соскэ связан своим чувством долга с людьми, которые этого недостойны, и это чувство приводит его на эшафот. Гэмпати ненадежен, он постоянный нарушитель дисциплины и вовсе не соответствует знаку «доверие». Кобунго в плохих отношениях со своим зятем Фусахати, которому, по идее, должна предназначаться братская любовь. Досэцу не предан, а одержим местью. Кэно, который заявлен как «мозг группы» и впоследствии становится ведущим стратегом Сатоми, в своем первом появлении демонстрирует скорее безрассудство, нежели стратегическое мышление. Бакин с изрядной долей комизма описывает, как они с Кобунго мечутся по берегу в поисках лодки, потому что Кэно не позаботился о переправе заранее. Наконец, Дайкаку все его благочестие не помогает различить кота-оборотня под личиной отца. Первая попытка объединиться заканчивается разгромом у Арамэяма.
И все у ребят идет кувырком, пока не появляется Дайхати.
Дайхати-Синбэй- стоит особняком в ряду хаккэнси. Он воспитывается непосредственно княжной Фусэ, он взрослеет чудесным образом, за пять лет достигая физических кондиций юноши, но в душе оставаясь девятилетним ребенком. Он первый из хаккэнси, кто поступает непосредственно под команду Сатоми, и начинает с того, что спасает жизнь ему, а потом его наследнику. Словом, он – центральный персонаж эпопеи.
Как только псы-воины объединяются вокруг Дайхати, дела начинают идти на лад, и в конечном счете в провинции Ава устанавливается утопия. Отчего так?
Тут мы снова возвращаемся к неоконфуцианской иерархии ценностей, в основе которой лежит сердце. Синбэй – носитель «сердца ребенка», потому что он ребенок, носитель «сердца Будды», потому что он воспитанник Фусэ. Наконец, он пёс – его земной отец Фусахати носит то же имя, что и «мистический» отец Яцуфуса, только задом наперед. Он не просто пес – а пес в лучших проявлениях «собачьей» природы. Он идеальный самурай в представлении Бакина.
И именно ему даруется честь первым поступить на службу к праотцу. Все остальные хаккэнси на момент своего взросления – ронины, самураи без господина. Только под водительством Синбэя они имеют возможность поступить на службу в дом Сатоми.
И самое главное, Синбэй – носитель знака «жэнь», человечность. А именно эту добродетель конфуцианцы считали основной, центровой. В «Лунь Юй» сказано, что без человечности нет благородного мужа. Понятно, почему до Синбэя остальные хаккэнси так фэйлили со своими добродетелями: они «не стоят» без человечности.
Однако и человечность не стоит без основы – которую Бакин явно усматривает в сыновней почтительности. Бакин в этом не одинок: сыновняя почтительность считается самой «коренной» из конфуцианских добродетелей. Мэн-цзы считал, что она присуща человеку от рождения, ведь все мы, чувствуя зависимость от родителей в детстве, испытываем уважение и страх перед существами, могучими, как боги в наших глазах. Попрать сыновнюю почтительность – все равно что попрать собственную природу. Сатоми, нарушив с молодой женой траур по отцу, в какой-то степени перестал быть человеком, потому и обрело над ним власть проклятье Тамацзусы. С утратой сыновней почтительности были запятнаны и все остальные добродетели – именно это символизируют восемь пятен Яцуфусы.
Но и это еще не все. Я не зря упомянула красавицу из «Записок о делах духов», отказавшуюся выйти замуж за коня. Бакин явно вдохновлялся этой историей, и вот почему: и в китайском, и в японском воинском дискурсе пес и конь соседствуют. «Буду служить вам как пес и конь», говорил вассал, поступая на службу к господину. Образ собаки амбивалентен: с одной стороны, пес – это символ одержимости страстями, с другой – преданной службы. «Корми собаку один день – она будет помнить всю жизнь, корми кошку всю жизнь – она будет помнить один день», гласит японская пословица. Кстати, фамилия Гэмпати Инукаи означает «кормить собаку».
Проклятье Тамацзусы сбылось, потому что Сатоми забыл основу основ – сыновнюю почтительность. Но оно сбылось не так, как хотела Тамацзуса: сыновья-псы во главе с Синбэем «отмыли» запятнанные добродетели, и возвысились над «собачьей» природой, взяв из нее и облагородив все лучшее. И поскольку падение дома Сатоми началось с утраты сыновней почтительности, восстановление должно начаться с восстановления этой добродетели: Сино, почтительный сын, соблюдает такой строгий траур по погибшему отцу, что даже не моется целый год. Сино, носитель добродетели сыновней почтительности, вступает в повествование первым, и становится «катализатором» пробуждения спящей доблести в братьях-псах. Сначала он тренирует Гакудзо, помогая ему обрести утраченное самурайское достоинство, потом находит Гэмпати, Дайхати и Кобунго, благодаря ему двое названных братьев осознают свое предназначение и находят Дайкаку с Кэно, благодаря ему спасается от казни Сосукэ и находится Досэцу. Наконец, Сино собирает псов-воинов (кроме Синбэя) в деревне Хокита, кончает с Фунамуси и помогает Досэцу в его мести Огикаяцу. С Сино начинается восстановление дома Сатоми – но и Сино склоняется перед Синбэем, потому что венчает «пирамиду добродетелей» человечность. Без Синбэя семь псов-воинов – просто команда ронинов, преследующих свои частные интересы. Семь самураев, ага. Но Синбэй придает их существованию высший смысл: служение дому Сатоми. Сино – ведущий герой первой половины книги, Синбэй – второй.
И еще один чисто неоконфуцианский момент, который я хочу отметить под конец. Как и предшественники, книжники-неоконфуцианцы Китая и Японии, Бакин начисто лишен оптимизма, присущего классическим конфуцианцам ранних эпох, видевших в реальной жизни возможности осуществления конфуцианской утопии. Бакин разрешает дилемму «реальное/желаемое» традиционным для конфуцианских книжников способом: вводит элемент чудесного. Да, идеал достижим – если у тебя под рукой есть бодхисатва и восемь супервоинов. Но век чудес заканчивается, хаккэнси покидают этот мир, и знаки конфуцианской добродетели исчезают с хрустальных бусинок

.
Tags: Бакин
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments