Ольга Чигиринская (morreth) wrote,
Ольга Чигиринская
morreth

Categories:

Креатив по Берсерку: пошел прон. Часть 1. Слэш

Началось смешно. К началу ФБ у нас уже было налопачено несколько драбблов, мини и даже миди, но, как назло, ни одного слэша. Я забила тревогу.
- Народ, - написала я в командном соо. - Ведь скажут - я повторяю, скажут, - что это мы с Кинн вас всех загнобили и не дали писать слэш. Вы уж писните чего-нибудь про однополую любовь, а то как-то неловко.
- Ага, - сказал народ, и продолжал ваять джен и гет.
Хочешь, чтобы что-то было сделано - сделай сам, вздохнула я. И написала слэш. Канонический пейринг Генон/Гриффит.

Контракт


– Вы с ней спали?
– Нет. – Гриффит улыбнулся, провожая взглядом Каску, бегущую прочь по парковой аллее.
Что за нелепость – женщина, командующая сотней...
– Возможно, она хотела сказать нечто важное, но побоялась нас прервать…
– Будь у нее что-то по-настоящему важное, она бы не побоялась. На чем мы остановились?
Генон взял его за руку и повел обратно в спальню. Он не коснулся ни плеч, таких светлых по сравнению с загорелым лицом, ни юношеской груди, упругих мускулов над клеткой ребер, ни шеи, где соприкасались загар и белизна, где под ухом пульсировала бледная жилка. Всему свое время. Барон Генон любил растягивать удовольствие.
– Я любовался вашим обнаженным торсом, капитан, и сравнивал вас с героями древних мифов, возлюбленными богов.
Юноша улыбнулся, распустил завязку штанов и через мгновение предстал перед бароном нагим. В паху потеплело, Генон сел, налил вина в два кубка. Гриффит сел напротив, закинув ногу за ногу, взял свое вино.
– Будем и дальше пить и погружаться в древнюю историю, или приступим к делу?
– Куда вы торопитесь? Впереди вся ночь. – Генон старался быть очаровательным. – Я купил её. Дорого. Я хочу насладиться каждым дюймом вашего тела. И сначала насытить зрение.
Протянув руку, он коснулся предплечья Гриффита, провел пальцем линию от обманчиво хрупкого запястья к острому локтю. Нежная кожа казалась натянутой на сплетение стальных канатов. Это возбуждало Генона больше всего: внешность юного ангела, существо закаленного бойца. Утонченные мальчики из его гарема и в подметки не годились этому человеку. Он одним своим видом как будто и впрямь воскрешал время, когда юноша мог быть суровым воином при свете дня и нежным любовником под сенью ночи.
– Вы совсем не бережете себя, мой капитан. Красота – хрупкий цветок, на поле боя его могут легко затоптать.
Звонкий смех Гриффита взлетел к высоким сводам и там запутался в тяжелых пыльных гобеленах.
– Помилуйте, барон, я зарабатываю мечом, а не постельными услугами. Вы предложили мне цену, против которой я не мог устоять – но едва ли в мире сыщется еще один человек со столь же… утонченными вкусами. Мне незачем сверх меры беречь эту шкуру.
Генон не мог не заметить иронии.
– А если кто-то предложит вам бóльшую цену – вы так же легко расстанетесь со своей честью?
Гриффит снова засмеялся, запрокинув голову.
– При чем тут честь, ваше сиятельство? Я продал вам на одну ночь задницу, а не честь. У вас есть странная прихоть насчет мужчин, вы предложили мне большие деньги, и раз уж я согласился, то моя честь наемника мне велит в точности выполнить контракт.
– Вы продали мне свое тело. Не только зад, – барон улыбнулся. – Просто напоминаю условия.
Генон встал и сбросил парчовый кушанский халат на вате и шелковой подкладке. Под халатом он носил ночную рубаху тонкого льна, и спереди эта рубаха уже топорщилась.
– Вы многого не знаете, капитан Гриффит.
– Просветите меня. Я девственник. Я понятия не имею, что мне делать.
Это было сказано с таким великолепным равнодушием, что Генон больше не мог сдерживать себя. Дав Гриффиту знак подняться, он поцеловал юношу в губы.
– Отвечайте на поцелуи, капитан. Таковы условия контракта.
Гриффит раскрыл губы, его язык скользнул Генону в рот. Дыхание юного бога отдавало вином и фруктами.
Генон дал волю рукам. Плечи, лопатки, ложбинка вдоль спины, ягодицы, грудь, соски в ореоле тоненьких золотых волос, дорожка таких же волос от пупка к уже слегка напряженному члену… Волосы в паху всегда чуть темней, чем на голове – почему?
– Ласкайте меня, капитан. Снимите с меня одежду.
Генон знал, что безобразен – но не придавал этому значения. В зеркале отражалась статуя – волосатый сатир, обнимающий юного бога. Сатиры из древних преданий очаровывали нежными речами свирелей. Генон прельстил свое божество звоном монет.
Он показал на свой срам, еле видный из-под округлого живота.
– Поцелуйте его.
На лице Гриффита не изобразилось ничего, но пауза и напряжение мраморных плеч были красноречивей слов.
– Неужели от этого ваша честь пострадает? – Генон широко улыбнулся. Он не желал Гриффиту зла, но юноша проявил непочтение, а наглость простолюдина должна быть наказана. – Или она пострадает, если вы этого не сделаете? Напоминаю, у нас контракт.
Одно мгновение барону казалось, что Гриффит сейчас убьет его. Он мог бы сделать это голыми руками.
Но наваждение тут же рассеялось.
– И в самом деле, – улыбнулся белокурый ангел. – Не соблаговолите ли прилечь, барон? Так будет удобнее нам обоим.
– Нет, – медленно проговорил Генон, смакуя свое торжество. – У нас контракт, и вы делаете все, как говорю я. На колени передо мной, капитан.
До утра он насладился телом Гриффита всеми известными способами. Он хрипел от наслаждения, вонзаясь в тесный девственный зад, стонал, изливаясь в непривычно жесткий рот и пил зелья из оленьих рогов и тигриных пенисов, чтобы повторить блаженство. Ему хотелось и от Гриффита добиться хотя бы стона – но тот принимал самые изощренные ласки с видом прохладным и равнодушным, что распаляло Генона еще больше.
– Сколько я должен заплатить вам за еще одну ночь, капитан? – спросил он наутро.
– Ваша сокровищница не в том состоянии, чтобы вы могли себе это позволить.
Генон скрипнул зубами. Откуда Гриффит узнал, что у него и в самом деле осталось меньше, чем перешло в казну Ястребов?
– Любопытный опыт, но едва ли я захочу повторить его. Прощайте, барон.
Генон смотрел с балкона, как оседает пыль за исчезающим отрядом и досадовал на прореху в своей казне. Он так и не понял, почему Гриффит не захотел согласиться на меньшую сумму.
Прошло пять лет. Генон был уверен, что Гриффит пощадит его. Если не ради той прекрасной ночи – то хотя бы ради богатого выкупа. Но Гриффит вонзил саблю ему в рот и, кроша зубы, провернул, продлевая агонию.
До самого конца Генон так и не понял – за что?

Ну и Гатсогриффит, потому что фэндом ныл, что ему недодают. Фэндом все равно ныл, но команда прокукарекала, а там хоть не рассветай.

Ты мой


Кошмары снились в походах, в лекарской палатке, на зимних квартирах. После боя - никогда. После боя Гатс засыпал черным, непроницаемым сном, из которого утром вставал как из гроба - не было ничего, не происходило, не снилось, просто вырвали из времени ночь.
А тут вдруг пригрезилось чье-то тело под боком, чьи-то руки на груди. Как тогда, когда отлеживался после раны, после первого и последнего поединка с Гриффитом.
— Кас... ка?
Уже договаривая последний слог, понял, что — нет, не она. Привычный гнев ударил в голову, пальцы сами сжались на горле непрошеного постельного гостя. Ах ты тварь похотливая, откуда ты взялся?!
В запястья вцепились руки — худые, сильные, и притом гладкие, как у женщины. Твердое колено уперлось в живот, толчок, захват, перекат...
Гатс не человека узнал — а этот приемчик. На миг отлегло от сердца: Гриффит. Вот только какого беса?..
— Тебе чего здесь надо? — спросил он, прекратив бороться. Гриффит разжал руки, сел рядом, слегка раскачиваясь, обняв себя за плечи.
— Мне... холодно.
И в самом деле, протопленная с вечера комната успела выстыть. И на что благородным этакие хоромы, дров же не напасешься? Вот нечего было морду баловать и соглашаться на покои генерала Босконя...
— Тьфу, нелегкая! — Гатс набросил одеяло на голые худые плечи командира. — Оделся бы тогда, что ли. Выпил. Можжевеловки дать?
— Не надо.
Гатс нашарил в темноте огниво и трут, начал было высекать огонь, но Гриффит перехватил его руку.
— Не надо.
— Да что с тобой?
— Я же сказал: холодно. Не могу уснуть. Этот бассейн...
— А-а, понятно, — Гатс выдохнул. Да, картинка была та еще: мраморный бассейн, красная от крови вода — и трупы мальчиков, детишек от десяти до пятнадцати лет, все с перерезанными глотками.
Это сделали не Ястребы. Это сделал распорядитель Долдрея, по приказу губернатора Генона. Чтоб, значит, врагу не достались.
Гатс повидал всякого, но даже ему стало не по себе. А Гриффиту каково было, если каждый из убитых пацанов — с виду как его родной брат? По словам слуг, со всей округи белобрысеньких губернатор собирал. Хорошие деньги родителям и перекупщикам платил, гнида.
И это ж Гриффит еще не знает, что Каска рассказала... А, зараза!
— Слушай, — осторожно сказал Гатс, — шел бы ты к Каске, а? Она бы тебя... пригрела, как меня тогда. И... и даже лучше, я думаю. Это мне она, чуть что, в рыло норовит, а ты ей вроде по сердцу. Мы, как в пещере сидели, у нее рот не закрывался — все о тебе да о тебе.
— Да? — Гриффит хмыкнул. — И что же она обо мне говорила?
— Рассказала, как ты спас ее от того дворянина.
Гриффит дернул плечом.
— Я не спасал ее. Я отрубил мерзавцу ухо и дал ей меч. Она спасла себя сама.
— Да, она такая, — Гатс усмехнулся.
— Она тебе нравится? — Гриффит развернул голову резко, как птица.
— Ну... она славная, когда не орет и не бьет по роже. Она ведь женщина. Если бы мне приходилось все время за своей задницей присматривать, я бы тоже, наверное, бесился...
— Я не о том, Гатс. Ты бы хотел с ней лечь?
— Нууу... — Гатс не знал, что и сказать. Он прикрыл глаза и вспомнил, как в той промоине под корнями, едва переведя дух после спасения из реки, освобождал горячее смуглое тело Каски от доспеха и одежды. Чего там, шевельнулся братишка в гульфике. Несмотря на всю усталость, боль и потерю крови — шевельнулся. У Каски под кирасой знатное богатство обнаружилось. Но Гатс сразу запретил себе, сразу сказал: она раненый товарищ, и только мудак, глядя на раненого товарища, будет думать, как бы ему засадить. Какие бы у товарища ни были сиськи. Так что стянем потуже дырявый бок и гульфик, и просто прижмем товарища к себе, согревая телом, как товарищ делал для нас когда-то...
— Она же друг, — наконец выдавил Гатс. — Она как любой другой парень. То есть... у нее все на месте, ты не подумай. Но для меня друг это друг.
— Но ты и с другими женщинами не спал. Не привечал ни служанок, ни шлюх...
Гатса холодным потом прошибло.
— Так ты что, решил, что я из этих...? Как здешний губернатор? Тьфу на тебя! Я просто... возиться с ними не хочу, вот и все. Женишься — так ярмо на всю жизнь, а не женишься — так слезы, сопли, а-а-а, зачем ты меня бросил... Лучше уж и в самом деле с Каской, она хоть на шее камнем не повиснет.
И вдруг он понял, что хочет, действительно хочет Каску. Вот чтоб не орала, какой он тупой и как любит только свой меч, а прижалась бы всем телом, и... А потом заснула в его руках, доверчиво и просто, как в той пещере.
"Да-а? Точно?"— братишка немедленно поднял голову. Вот пропасть!
Гриффит тихо засмеялся.
— Ты хочешь ее. Я вижу. Я отлично вижу в темноте.
Гатс облизнул губы, чтобы убрать какой-то странный зуд, и потянул на бедра край одеяла.
— Это пройдет.
Рука наткнулась на руку Гриффита.
— Ты что делаешь? Ты сдурел?
Гриффит метнулся как кошка: вот только что сидел на заднице, а теперь навис над Гатсом, прижимая его плечи к постели.
— Ты обещал, — прошептал он. — Помнишь?
— Что?
— Ты сказал тогда: если проиграешь — то весь мой. Твой меч или твой зад, как я пожелаю. Ты обещал.
— Гриффит...
— Ты обещал! Ты думал, что просто так треплешь языком, что я никогда не смогу тебя победить, потому что ты здоровенный конь, но я победил тебя. Я вывихнул тебе руку, и если надо будет, сделаю это снова. Ты мой. И я хочу тебя. А теперь замолчи. И не бойся за свой зад: не он мне нужен.
— Гриффит...
Ужаснее всего было, пожалуй, то, что Гатс просто не знал, что делать. Вышвырнуть Гриффита из покоев смог бы — ну а дальше? Прощай Ястребы, прощай дружба...
Да теперь уж всяко прощай...
— Просто лежи, — Гриффит подался бедрами вперед, и его возбужденная плоть соприкоснулась с плотью Гатса. — Закрой глаза и представь, что я Каска.
— Каска? С такой-то елдой? — вырвалось у Гатса.
Гриффит беззвучно засмеялся.
— Ты не понимаешь, — он захватил ладонью оба члена сразу и стиснул, слегка двигаясь. — Я спал с ним. Этот урод сказал, заплатит больше, вдвое больше. Я потребовал втрое — он согласился. Деньги вперед — он согласился. Что лучше — положить десятки людей в бою или разок потерпеть? Я согласился, понимаешь? Чуть-чуть больно, чуть-чуть стыдно — что тут такого? Потычет в меня своим сморчком, наутро мы расстанемся, и я все забуду. Но у него был стояк, как у дьявола. Наверное, зелья пил. Я не забыл, Гатс. Я ничего не забыл.
Он наклонился вперед и поцеловал Гатса в губы. На языке остался привкус соли — а Гриффит распростерся на груди Гатса и прижался губами к соску. Левая ладонь ласкала другой сосок, правая равномерно двигалась, член терся о член, а изнутри Гатса, как тошнота, поднималось: "Я не могу так, я не могу так, я не могу так!"
Он обхватил Гриффита обеими руками, перевернулся и подмял упругое сильное тело под себя. Гриффит как-то сразу обмяк, только ноги сплел за спиной у Гатса.
— Приятель моего отца трахнул меня один раз, — прошептал Гатс сквозь зубы. — Пришел ночью в палатку, втихаря, как ты. Связал меня и трахнул. Я не хотел, но мне было девять. Он меня избил. Потом драл полночи, как будто убивал. Потом еще раз избил и еще раз трахнул. И знаешь что? Он заплатил за это моему отцу. Купил меня за три гроша. И отец на это согласился. И я не могу понять, за что он так со мной. Может, ты мне скажешь? Может, хоть ты мне скажешь, за что? — он приподнял Гриффита и встряхнул его так, что лязгнули зубы. — Я верил ему! Я верил ему, как богу! Я верил тебе, сволочь! За что ты так со мной?!
— Тише! — кулак Гриффита влетел в солнечное сплетение, вышиб воздух — и вовремя. Еще немного, и Гатс начал бы орать. — Я не знал. Я не хотел. Мне просто было холодно. Я закрывал глаза и мне снилось, что это я плаваю в бассейне с перерезанной глоткой. Если бы я знал, не пришел бы к тебе.
— Каска хочет тебя, — Гатс бессильно опустил руки и сел. Братишка слегка обвис, но яйца аж звенели. — Почему ты не пошел к ней?
— Потому что я не хочу ее, — Гриффит снова тихо, страшно засмеялся. — Тут ничего не поделаешь. Для меня она маленькая девочка, которую лапал на поле какой-то урод. Теперь она красавица. Сильная. Но я смотрю на нее, а вижу маленькую девочку, рваная юбчонка задрана, кровавые сопли по подбородку... Почему всегда так, Гатс? Почему они думают, что мы лишь для их услад? Что мы рождены поставлять им пищу, вино, даже нашу собственную плоть? Они такие же. Они не умней, не смелей, не искусней нас. Я зарезал сегодня этого человека, Генона. Его кровь была красной, не голубой.
Гатс поежился.
— Не знаю. Меня трахнул простой солдат. На другой день я его убил. И вся недолга.
— Благородные. Богачи. Силачи. Просто мужчины. Всегда кто-то простирается, а кто-то попирает. Почему так?
— Не знаю.
— А ты не хотел бы попробовать иначе? На равных? — пальцы, длинные пальцы Гриффита легли на плечо. — Ты мечтал хотя бы заниматься любовью так, чтоб между вами не было того, кто поимел и того, кого поимели?
Гатс положил свою руку сверху.
— Ты не как равный пришел сюда. И там, у фонтана, говорил о Ястребах не как о равных. Не о том твои мечты.
На миг сжав ладонь Гриффита, он отвел ее. Нашарил рядом с постелью штаны, начал одеваться. Вот и все. Вот и сказано то, что давно нужно было сказать...
— Ты куда? — сухо спросил Гриффит.
— Пойду с мечом попрыгаю. Согреюсь.
...Наутро доложили, что командир штурмового отряда тысяченачальник Гатс покинул замок Долдрей через восточные ворота. Охране и в голову не пришло его задержать: скачет куда-то командир — значит, надо.
Гриффит был мрачен, а когда Каска спросила, где Гатс, сказал, что такого человека не знает и просит не упоминать о нем. Точнее, приказывает.
Вторую ночь командир Ястребов провел в покоях губернатора и взял Каску с собой в его постель.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment