Ольга Чигиринская (morreth) wrote,
Ольга Чигиринская
morreth

Category:

Записки садиста

Раз:

Я щелкнул включателем, и весь коридор залило мертвенно-белым "дневным светом", от мощных ламп на потолке.
Болезнь и возраст меняют людей, я это видел не раз, но здесь был особый случай.
Грязно-желтая кожа, тоненькие, какие-то скривившиеся руки и ноги, и громадный круглый живот, что сделало её похожей на гигантского паука. Именно так и бывает при циррозе печени. Печень и почки отказывают и вода, попавшая в организм, начинает скапливаться в полостях. (По моим прикидкам, в её животе жидкости было никак не меньше ведра.) Лицо синеватое, с совершенно расплывшимися чертами. И глаза с настолько желтыми белками, что цвет «радужки» «потерялся».
- Привет, - сказал я – узнаешь?
Она покачала головой: «Нет».
Я назвал свою фамилию.
- Теперь узнала?
- Та – голос тихий, почти шёпот.
Я присел на стоящий рядом стул.
- Значит говорить ты можешь, это хорошо. Знаешь, у меня к тебе просьба, как к старой знакомой. Не откажи. Ты меня хорошо понимаешь?
- Та.
Пауза. Что ж, вот и пришла пора исполнить обещанное.
- Имею я сугубо познавательный, я бы сказал научный интерес. Есть у меня к тебе вопрос.
И вот он: ЧТО ТЫ СЕЙЧАС ВСПОМИНАЕШЬ?
Она молчала, только в её глазах неожиданно появились слезы. Несколько секунд и слезы уже текут двумя ручейками.
- Ответь. Ну, не может такого быть, что тебе нечего вспомнить. Ты же прожила почти 35-ть лет. Ну, ответь, хоть в несколько слов. Давай! Отвечай.
Она всхлипывает. Негромко, на громкие всхлипы у неё просто нет сил.
- Так и думал. Ничего. Ты ничего не вспоминаешь. Тебе просто нечего вспомнить. Я прав?
Некоторое время я молчу. Каждый имеет право и шанс хотя бы на несколько минут раздумий.
- Выходит прав. Будем считать твое молчание за согласие.
Подымаюсь. Здесь мне делать уже нечего.
- Прощай. И пусть твоя боль станет поменьше.
Я шел к выходу, прислушиваясь, может она всё-таки что-то скажет. Но, она так и ничего не сказала.
Она умерла через три дня, вечером.


И два:

Выходя из кабинета, уже я добавляю:
- Ребята, я его только что осмотрел. Поэтому, пожалуйста, без кровоподтеков и ссадин. Их появление оскорбит моё эстетическое чувство. И я буду крайне недоволен.
- Да не беспокойтесь, усё будет путём...
Мы честно гуляем 15-ть минут. Потом возвращаемся.
Нет никакой бороды, нет никаких длинных волос. Есть какие-то жалкие "кустики". Так обычно бывает, когда человека неквалифицированно стригут под "ноль" ножницами.
При нашем появлении, задержанный пытается что-то сказать, но из горла вырывается только сипение. Он смотрит на нас снизу вверх, и будь бы у него хвост, он им бы вилял. Весь его вид демонстрирует полную готовность к сотрудничеству и нацеленность на максимальное удовлетворение наших желаний.
- Так, - следователь осматривает подозреваемого как статую - а волосы где?
А правда, где волосы? На полу и костюме "вахи" их совсем не много.
- Да, съел он их - лениво поясняет омоновец.
- Ну, дарагой, у тебя и вкус - обращаюсь я к "чеху" - тут у нас парикмахерская через дорогу, хочешь волосом кормить тебя будем каждый день? Хоть заешься...
Теперь моя очередь прикалываться, но чечен не в том настроении, что бы понимать шутки. Его глаза расширяются от откровенного ужаса.
- А медальон где? - восклицает следователь - вы, чё, совсем одурели?! Хотите, что бы я вас за кражу привлёк?!
- Да, он и его сожрал. Прямо с цепью.
"Прокуроский" смотрит на задержанного:
- Сожрал?!
Задержанный сипит и кивает головой: "Да!"
- Что ж, надеюсь, тебе было вкусно.
- Если мы не нужны, то мы пойдем - это уже сержанты одновременно.
Следователь смотрит на «ваху»:
- Ну, как нужны?
И тот лихорадочно мотает головой из стороны в сторону: "Нет!"
- Можете идти.
- Если, что зовите...
"Следак" наливает стакан воды из графина и дает вахабу.
- А теперь первый вопрос...
И боевик начал говорить. Он отвечал на каждый вопрос, подробно и почти без пауз. Он ГОВОРИЛ. Где, в каком отряде и с кем он воевал, кто его переправил, каким путем добирался... Давясь и хрипя, торопливо и неудержимо. Слова лились рекой, водопадом. Иногда, видимо оставшиеся там, где-то там глубоко, в его вабитской душе, остатки чванства, заставляли его замолчать, пытались "перекрыть" эту "реку", но вопрос следователя: "Чего задумался, может мне тех двоих обратно позвать?" - прорывал эту жалкую плотину, и река слов разливалась дальше.
- Похоже, я уже не нужен, "акт" я представлю завтра.
- Угу, давай...
Торопливое рукопожатие. Ему не до меня, он уже весь в работе. "Момент истины".
На крыльце райотдела я опять столкнулся с сержантами.
- Вы, пацаны, мастера-а! Надо же додуматься...
- А что было делать? Не бить же его... - флегматично ответил "старший".
- Всё правильно, бить нельзя...
"Высшей формой гуманизма на войне является жестокость" (Хельмут Карл фон Мольтке-старший).


Тут неважно, в самом ли деле это происходило с автором или это т. н. лирический герой, важно, что автор своего лирического героя всецело одобряэ.

Так что если оно придет к вам в комменты свиристеть нащот умученных от бандеровцев жителей Донбасса - суньте ему в морду цитату из Мольтке. И смело баньте.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 14 comments