Ольга Чигиринская (morreth) wrote,
Ольга Чигиринская
morreth

Category:

Прекрасный дилетант

Медитации над "Японским оксюмороном" Еськова

Я тут уже задавалась вопросом - почему талантливый сапожник иногда пытается доказать, что он обрел себя в печении пирогов, а не менее талантливый пирожник оспаривает лавры сапожника. Для меня эта вода темна во облацех - я не знаю, зачем талантливый, судя по всему, палеонтолог, вместо чтоб писать учебники для детишек и поборать креационистов в той области, в которой он разбирается, "с упорством, достойным лучшего применения" чего-то там копает на чужих огородах.

Что меня раздражает в этой ситуации. То, что совершенно заслуженный авторитет Еськова как компетентного в СВОЕЙ области специалиста, тянется за ним и в те области, где он, извините, некомпетентен, где он дилетант - и ничего с этим не поделаешь, потому что профессию человек выбирает один раз вжизни, а быть специалистом везде, увы, невозможно.

Причем пока Еськов пишет о тех областях, где ты сам ни бельмеса не рубишь - кажется, что "пан має рацію" - у Еськова бойкое перо гипертимика и обаятельный публицистический стилёк, близкий нашей технической интеллигенции. Он убедителен даже не за счет логики, а за счет подмигиваний читателю и похлопывания по плечу, приглашения в круг осведомленных и _понимающих_. Ну вот, например:

""Gazeta.ru" пишет, что книга Латыниной -- это "учебник по нефтехимии, апология спецназа и признание в любви к чеченским боевикам". Насчет спецназа -- всё так; насчет нефтехимии -- не совсем так (накопить на нефтеперегонном заводе столько сероводорода, чтоб отравить им город-миллионник, никак не выйдет); а вот насчет "любви к боевикам" -- совсем не так. Просто Латынина четко следует восточной мудрости: "Вора иногда можно понять и даже простить, убийцу простить нельзя, но можно иногда понять, а вот предателя ни простить, ни понять нельзя НИКОГДА"".

Смотрите, как легко, словно по маслу, проскакивают в голову слова "насчет нефтехимии -- не совсем так (накопить на нефтеперегонном заводе столько сероводорода, чтоб отравить им город-миллионник, никак не выйдет)". Ну сами посудите - откуда мне, простому филологу (или Васе Пупкину, простому программеру, или Пете Васькину, простому манагеру) знать, сколько сероводорода можно накопить на нефтеперегонном заводе? Но фраза так гладко встроена в контекст, что мы ее заглатываем целиком, не жуя. Сиречь, не задаваясь вопросом: "а откуда это знать палеонтологу Еськову?". Мы ему просто верим, и все. Потому что хороший парень.

Иное дело, правда, когда он залезает в область _моей_ профессиональной компетенции (хоть невеликой, но все ж и в этих пределах я могу кое о чем судить). Мне вот интересно, что думают о писаниях Еськова люди, профессионально компетентные в области работы спецслужб (что о нем думают компетентные толкиенисты, я озвучивать не буду :)).

Есть знаменитое эссе Еськова под названием "Японский оксюморон".

http://fan.lib.ru/e/eskov/text_0110.shtml

Это эссе мне, если честно, напоминает знаменитую фильму "Последний самурай". То есть, все очень прикольно и мило, но те, кто знают реальную историю восстания в Сацума, просто хватаются за голову: мамма мия, ведь в реальности-то все ГОРАЗДО ИНТЕРЕСНЕЕ было, ну зачем понадобилось сочинять такую плоскую штуку?

Еськов берется вроде бы за благородное дело - опровергнуть миф о загадочной и непонятной "японской душе". Миф действительно слегонца поднавяз в зубах. Но методы мне, честно говоря, не нравятся.

Во-первых, не нравится "Трюк с канарейкой", которым Еськов избавляет себя от требования добросовестности: это у меня "типа-история", не будьте ко мне слишком стороги (хлоп одну канарейку!) - и тут же другой рукой вынимает из кармана другую канарейку: а вы знаете, вот у Шредингера изящная теория оправдалась, надо же... Лети, канареечка - и пусть наивный зритель не знает, что канарейки-то разные. "Эстетический критерий оценки не подвел: верным и вправду оказалось уравнение, а те экспериментальные данные - ошибочными... А поскольку такого рода истории в науке случались не раз и не два, я, пожалуй, поостерегся бы сходу отвергать "не лишенную изящества гипотезу Суворова" по причине ее "несоответствия множеству фактов".

Беда "типа-историй" вовсе не в том, что они лживы. Их беда в том, что они НЕДОСТАТОЧНО ИНТЕРЕСНЫ. Они и вполовину не так интересны, как правда. Еськов, сочиняя свою "типа-историю", грешит не перед фактом, если хотите, а перед остротой сюжета и занимательностью фабулы. Как авторы сценария "Последнего самурая". Я не хочу подробно останавливаться на каждом промахе - может быть, еслли времени хватит, я так и сделаю, а пока остановлюсь на том, за что зацепился глаз. Ну вот например:

И я берусь утверждать, что вся старая (до-мэйдзийская) японская литература куда более личностна, чем соответствующие ей по времени европейские тексты - ну хотя бы просто потому, что вершинами средневековой японской прозы оказалась не романистика, а эссеистика (дзуйхицу).

И тут я подпираю подбородок кулаком и думаю: а на каком основании человек, собственно, это пишет. Читал ли он "Записки из Тоса", например? А "Дневник паутинки"? А дневник Мурасаки Сикибу? А "Непрошеную повесть"? Знает ли он вообще, что лирический дневник (никки) и... ну ладно, будем для простоты называть это эссеистикой (дзуйхицу) - разные жанры? Какие критерии он берет для сравнения романистики (надо думать, "Гэндзи-моногатари" и "Хэйкэ-моногатари"?) и "эссеистики"?

Еськов ничего этого не объясняет, но "берется утверждать". Ну ладно, посмотрим, выдержит ли это утверждение проверку на прочность.

Уже который год как я с провожу среди своих знакомых тест: зачитываю отрывки из некой книжки и предлагаю угадать - когда и где это было писано? Обычная реакция - после того, как я наконец сообщаю им правильный ответ: "Быть того не может!" Для чистоты эксперимента я, конечно, опускаю в тексте имена и термины, что могут послужить слишком уж явной подсказкой; однако поскольку читатель и так уже наверняка понял - о какой стране идет речь, мы сейчас тень на плетень наводить не станем. Итак, оцените...
(далее пространная цитата из "Записок у изголовья")
Это не "галантный век" (который тут стандартно приходит на ум лицам, не читавшим прежде "Записки у изголовья"), а - десятый; и не роман, а, типа, мемуар, non-fiction. А теперь прикиньте: что такое десятый век в Европе - хоть Западной, хоть Восточной, в смысле положения женщины... (Замечу: одним из самых весомых аргументов в пользу того, что "Слово о полку Игореве" на самом деле есть литературная мистификация, считают "Плач Ярославны": княгиня получилась чрезмерно эмансипированной - под стандарт екатерининской эпохи, когда вещь реально и создана.) Ну а то, что вообще едва ли не вся проза эпохи Хэйан оказалась женской - это просто общее место. Кстати, каюсь - но сам я лишь по прочтении Сэй Сенагон понял, откуда у япониста А.Стругацкого взялись его "легкомысленные красавицы доны"...

И тут я подпираю кулаком уже не подбородок, а лоб. И несколько раз слегка о кулак стучусь. Потому что сосны поблизости нет.
Вот интересно, женщина из Новгорода, написавшая на бересте послание, полное страстных упреков возлюбленному, который ночью не пришел - она не "слишком эмансипированная" для 10 века? Может, и новгородскую берестяную грамоту подделали в екатерининское время, а?

Вообще, мне кажется, Еськов, как дитя вольнодумного и расстегнутого на все пуговицы ХХ века, слишком большое значение придает сексуальной свободе как возможности потрахаццо с кем хочешь и в любое удобное время. Очень мужской взгляд на вещи.

На самом деле свободы в отношениях дам и кавалеров эпохи Хэйан было очень мало, а обязаловки - очень много. Причем обязаловка касалась даже таких вещей, как цвет бумаги, на которой следовало писать любовное послание или выбор аромата, чтобы надушить бумагу. Действительно похоже на европейский "галантный век". И изнанка тоже была очень похожа: нищета и предельная униженность простых людей, колоссальная иерархия гордыни (столичная знать брезговала даже провинциальной знатью; назначение губернатором в провинцию было формой ссылки). Читая "записки у изголовья" братил ли внимание Еськов на тот пассаж, где изысканная дама Сэй, проезжая в своей повозке мимо крестьянок, сажающих рис, удивляется: а что это такое у них на головах? Она даже не знает, как выглядят соломенные шляпы от солнца...

Да, в раздираемой войнами и бедной почвами Европе не было материальной базы для создания столь охуенно утонченной высокой культуры, при которой предметом глубокого переживания придворной дамы становится судьба снежной горы в парке: растает к Новому году или нет.

Но мы отвлеклись... Поначалу вроде речь шла о сексуальной свободе, так? Таки да, потрахаццо можно было гораздо разнообразней, чем в европе. Но перед тем как собственно потрахаццо, следовало совершить столько ритуальных телодвижений, что старушка европе предстает во все более выгодном свете.

И кстати - еще один аспект типично мужского взгляда на вещи: не задаваться вопросом "Ну, потрахались - а дальше что?".

"А еще было так: во дворце Цуридоно император призвал к себе девушку по имени Вакаса-но го, а потом больше её не звал, и тогда она, сочинив стихотворение, отправила ему послание в стихах:

Белые жемчуга росы
На закате дня
пали на тело мое,
Но сверкали лишь краткий миг.
Таков мой удел.

Прочитав его, император соизволил заметить: "Какое искусное стихотворение!"

("Ямато-моногатари")

Вот такая вот свобода: попользовались один раз, а потом похвалили стишки. Очаровательно так, что просто слов нет.

В реальности, как это ни удивительно кажется сейчас, люди обменивались страстными письмами в стихах, даже не видя друг друга. Мужчина мог воспевать женщину, только услышав о ней. Например, муж Митицунэ-но хаха, автора "Дневника летучей паутинки", в течение всего лета, ни разу не видя своей невесты, забрасывал ее любовными стихами. Поскольку он был официальным женихом, родители требовали, чтобы она отвечала аккуратно, в стихах же. Митицунээ-но Хаха подозревает, что первое письмо от его имени написал какой-то слуга (что, по меркам времени, было, конечно же, неприлично), и поэтому за нее тоже отвечали прислужницы. Только осенью они впервые обменялись личными посланиями. А вот как Митицунэ-но хаха описывает первые месяцы своего супружества: "Я еще не привыкла к моему супругу, и только молча лила слезы, когда он навещал меня, не поверяя ему своих тревог и печалей. Все кругом сострадали мне и утешали, говоря, что он меня не покинет..." Ну и, когда она родила ребенка - он начал изменять и в конце концов бросил её. Свобода, мля...

И к вопросу о ЛИЧНОСТНОСТИ японской литературы того времени - а может ли Кироилл сказать, как было имя Сэй-Сёнагон? Сэй - родовой иероглиф Киёхара, Сёнагон - придворный титул, а вот как ЗВАЛИ дочь Киёхара-но Мотоскэ, оставившую нам "Записки у изголовья"? И заодно - как звали мать Митицунэ, написавшую "Дневник летучей паутинки"?

Продолжение - как оно все было на самом деле - следует.
Tags: Япония
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 25 comments